Поздравления и заметки
Дорогие читатели, авторы, коллеги!
В нескончаемом потоке трудов и дней «Водолей» приблизился к юбилею.
20 лет работы, около 400 выпущенных книг.
Позвольте поблагодарить ВСЕХ,
кто явно или неявно поддерживал издательство в эти годы,
принимал участие в его работе и жизни!
Особая благодарность –
Томской областной научной библиотеке им. А.С. Пушкина,
с которой связано рождение издательства и первые 10 лет его становления.
Огромное спасибо ВСЕМ верным друзьям и единомышленникам!
Продолжим в третьем десятилетии!
Евгений Кольчужкин
«Если жизнью пришлось разжиться...»
несколько заметок читателя
к 20-летию издательства «Водолей» и 30-летию творчества Евгения Кольчужкина
Не знаю, есть ли ещё такое издательство, которое осуществило и осуществляет многолетнюю программу, подобную той, что задумал в минувшем веке Евгений Кольчужкин. По-моему, такого нет. Фактически, Е.К. в кооперации с Евгением Витковским и другими исследователями открыл для русских читателей Атлантиду нашей поэзии, скрытую почти на целый век в личных архивах, в зарубежных библиотеках, журналах, частных собраниях, доступных лишь немногим профессионалам-филологам.
Лев Лосев некогда сравнил литературу русской эмиграции с отрезанным прутиком в бутылке с водой, – в противовес искривлённым ветвям, растущим на изрубленном дереве нашей словесности в СССР. Возможно, обозри он напечатанное «Водолеем» к нынешнему моменту, Лосев не решился бы на такую метафору. Всё-таки созданное за 70 лет эмигрантами настолько многообразно и в себе самом содержит почву, что не может не получить продолжения в следующих (и, вероятно, в ныне живущих) поколениях, внимательно читающих и пишущих. То же, мне кажется, правомерно сказать и о поэтах, совсем или почти совсем не допущенных к печати – будь то Н. Кугушева (боже, какая судьба!), абсолютно неизвестный С.В. Петров или почти благополучные по советским меркам И. Пузанов, П. Зальцман: их творчество тоже ещё предстоит освоить сообществу, не равнодушному к родной словесности (если, конечно, в РФ оно ощутимо сохранится в 2010-е). А, например, случай Кленовского/Крачковского объединяет две типичные судьбы человека и его творческого наследия: сначала внутренняя эмиграция, потом – реальная...
Возможно, чтобы понять, как повлияло на книжно-культурную ситуацию 1990-х – 2000-х гг. издательство «Водолей», стоит вспомнить: весной 1922 г., оглядывая то, что ещё уцелело в Петербурге, Елизавета Мовшенсон-Полонская писала: «Но нет учителя и некому учиться». А сегодня чьё отсутствие – из двух – ощущается болезненнее? Думается, те неожиданно огромные пласты русской поэзии XX в., какие «Водолей» сделал доступными для публики, в том числе пишущей, и есть «учитель» нынче.
И в этом отношении культуртрегерские заслуги Е.К. трудно переоценить: Премия Андрея Белого – одно из публичных свидетельств их. Но нельзя не выразить и свою (приватную) читательскую благодарность.
В звучании фона летом 2011-го часто преобладали у меня ритмы стихотворений из книжечки Е.К. «Речи дней», сложившейся за десятилетие нового века. То, что сам Димитрий Сегал написал к ней Послесловие, тоже, по-моему, неформальная премия автору. И фундаментальный по своему происхождению заголовок Послесловия «Обнови наши дни, как встарь», где старое и новое взаимно связаны, мне кажется, передаёт одну из ведущих сторон и творчества Е.К., и его издательской линии. У меня сугубо личное впечатление от стихотворений Е.К. вполне согласуется с этим заголовком. Например, читаю: Клёна слёток, зелёное племя... – и вспоминаю, что «слёток» – это и побег, и юноша. Слово теперь, пожалуй, старинное, но ёмкое. Е.К. превосходно обыгрывает его смысл и надёжно подпирает аллитерацией (всегда мастерской и совсем неожиданной у него), а во второй строке поворачивает другой плоскостью: Пленник юности в доме земном. В предпоследней же строфе различаю автограф физика: Магм гремучих и волн колебатель. Или вот: Возвращаясь к родным притинам / Жить в континууме Ума, – лексически перекликается с нашей лирикой XIX в., а одним из значений – с новейшей концепцией мышления Вас. Налимова (кстати говоря, отлично изданного Е.К.).
Парадоксальный сюжет, когда он сам себе и змей, / И оплетённый змееборец, есть, пожалуй, чрезвычайно пластичный эквивалент кардинального для физики понятия нелинейности: на него опирается так называемая синергетика; её в англоязычной литературе именуют Nonlinear Science. Суть нелинейности выражает также «амальгама творения и творца». Посредством этой смысловой конструкции Д. Сегал демонстрирует напряжённую субъектность русской лирики конца XIX – начала XX веков (с. 98).
Афористичность многих стихотворений Е.К., вероятно, один из аспектов тех изысканий, что, по мысли Д. Сегала, должны бы стать весьма интересными и плодотворными. Действительно, у меня в памяти уже «обжились» такие строчки-кристаллики, как: Запечатлеваясь в форме боли, / Тело форму тела узнаёт. Или: Твои эпические беды, / Виной гордящийся народ. Очень русская (и подсоветская) интонация в 16 строках – превосходно схваченной национальной картине мира: Писем нет – и слава Богу, / Знать, беда ещё в пути: / Ищет ощупью дорогу, / Не решается войти – и далее. Сюда же примыкает верно передающее простонародное, безмятежное, простодушное начало: Не то что мы не сохранили: / Заботы не было – хранить. И ещё – этнопсихологически и этностилистически точное, по-моему: Ходит Солнце подбоченясь / От темна и до темна, / Чтобы звёздами ощенясь, / Место помнила Луна. Или совсем иная материя – эхо Мандельштама и о природе: Ей сладостно, наверно, / Непознанною быть. / Смири, натурфилософ, / Познанья блуд в груди...
И, конечно, это: В небе взлохмаченном проблески Витебска: / Словно над миром прошёлся Шагал. (Мне кажется, я встречал это стихотворение в какой-то публикации Е.К., но не могу вспомнить где.) По касательной ассоциация наводит на изящно-замысловатую страницу в сборнике, где львиный лист, когтящий букву «шин», / Звездой желтушной на сердце ложится. Поскольку смыт дождями смысл наполовину, далее – логичная рекомендация-аллитерация: Вложи его в гербарий, гебраист, / И загляни к толковнику-раввину. И вот он, умудрённый, верно, чтением Плутарха или Лукиана, не пренебрегающий сочинениями Майринка, узнаёт ex ungue leonem родню и – страхуя себя от катастрофы оживления Голема – предаёт огню опасный ботанический объект: пароль и подвох в одном. Шибболет, как сказал бы, наверное, Жак Деррида.
Ещё подумалось, что Д. Сегал мог бы напомнить в Послесловии: в семитских языках существует особая форма времени. Лингвисты её называют Perfectum propheticum, т.е. пророческое прошедшее. Глагол в форме Perfectum propheticum следует употреблять в прошедшем времени, но переводить – в будущем. Насколько можно судить неверующему читателю стихотворений Е.К., он, создавая «Речи дней», – скорее всего, бессознательно – пишет порой словно бы в Perfectum propheticum. В чём причина? Вероятно, такие утончённые натуры, как Е.К., объективно есть медиаторы – энергичные и плодотворные посредники между колоссальным ресурсом мировой культуры и ценностно ориентированным на неё нынешним читательским сообществом в РФ и русском рассеянии (по всем признакам – сообществом немногочисленным). Посредническая эта миссия вполне «материально» и очень весомо выражена в его многолетней издательской работе – вопреки социальным обстоятельствам – на общее наше благо. В чём состоит медиация Е.К.-поэта?
Словно бы отвечая на подобный вопрос, Д. Сегал – в качестве заголовка Послесловия, – во-первых, выбирает молитвенную просьбу («обнови наши дни, как встарь»); во-вторых, дополняет её остроумной и многозначительной формулой, получаемой сменой темпорального знака на противоположный в названии знаменитой антиутопии О. Хаксли. В-третьих, квалифицируя одну из творческих особенностей книги Е.К., Д. Сегал указывает на отсутствие, по его мнению, «главного, быть может, отличительного признака поэзии Серебряного века – мощной конструкции самоутверждающейся личности лирического авторского субъекта» (с. 98). В-четвёртых, он пунктирно намечает косвенную характеристику поэтической позиции Е.К., разворачивая примеры из Горация (согласно его критерию блага, bene est, cui dues obtulit / parca quod satis est manu) и горацианца Яна Кохановского (который «всегда остаётся совершенным христианским поэтом» (с. 104)), а также сопоставительный анализ их. В-пятых, Д. Сегал подчёркивает, что в книге из «диалога природы и человека исключена повседневная злободневная история» (с. 106).
По-видимому, с тем, что изложено в Послесловии, вполне согласуется моя гипотеза: Е.К. «переводит» любимые им предсказания пророков культуры прошлого в своё персональное будущее, а потому – в мироощущение, в самосознание литератора, в образы, аллюзии etc. Не отсюда ли проистекает и призыв к должной осторожности: Повремени судить о времени – / В живом кольце его, внутри? Стихотворение это насыщено профетической символикой. Но предпоследняя строка, кажется, одна из тех редких в книге, что выдают авторскую оценку нынешнего общественного состояния: Сперва, душа, из клети выпусти / На волю мыслящий листок, / И в родовой наследной дикости / Постигни сестринский исток. Значит, всё же злободневная история вмешивается в «диалог природы и человека», а Д. Сегал пропустил этот факт?
Нет, правоты филолога нельзя не признать! «Речи дней», действительно, ни одной строкой не жертвуют тому, что атакует нас ежечасно и что хочется назвать вампиризмом жизни. (Кажется, эта категория предложена сто лет назад в романах-утопиях А.А. Богданова, автора «Тектологии» – первой научной теории систем.)
Видимо, таков русский опыт, не исключающий и родовой наследной дикости. Для каждого из нас вся отечественная история злободневна, а практически любая злоба дня и даже обыкновенный элемент окружения обнаруживает явный исторический корень, связанный с социальной опасностью. Когда лирический герой Е.К., сойдя с перрона на станции Суходрев, видит луковку церквушки (тверда, как ять), ему передаётся давняя тревожность этого места: То ли монгольской оравы ждать, / То ли гульбы своих. И не раз в стихотворениях Е.К. пейзажи средней полосы России изображаются через их genius loci. Д.С. Лихачёв («Смех в Древней Руси») разъясняет нашу ментальность XVII столетия: «<...> нелепый кромешный мир стал миром действительным, реальным, своим, близким, а мир упорядоченный и благополучный – чужим». Значительно ли изменилось мировосприятие у наших соплеменников за минувшие века? В поисках ответа одним из наиболее тонких измерительных приборов служит поэзия. Лирика Е.К. – не исключение в этом плане: Звук и отзвук – в мире и во мне. Не потому ли она не нуждается в конкретных эпизодах суетного быта (отсутствие которых подчёркивает Д. Сегал (с. 106)), что содержит их общие модели, сформированные в разные эпохи высокими культурами? И русской тоже. По моим впечатлениям, «Речи дней» написаны так, словно для лирического героя мир упорядоченный и благополучный сделался своим, а кромешный мир – чужим. Для кого из читателей книги Е.К. возможна такая метаморфоза в жизни?
Если считать, что мировосприятию и произведениям Е.К. присущ Perfectum propheticum, то, мне кажется, становится понятным, почему Д. Сегал в «Речах дней» не находит «мощной конструкции самоутверждающейся личности лирического авторского субъекта» (с. 98). Ей там нет места, так сказать, по аксиологическому определению. Дело в том, что в русской культуре (как и в западной, но в Европе эти исторические переходы проявились раньше, о чём пишут по различным поводам, например Карл Шмитт, Карло Гинзбург, И.М. Дьяконов, М.П. Одесский) эволюционно происходит смена ведущих ценностей. Скажем, согласно периодизации М.П. Одесского, на Руси до конца XVI в. специфику культуры обусловливали религиозные ценности. Затем стали господствовать ценности государственные, а с середины XIX в. – ценности индивидуализма. Добавим, что последний переход у нас обычно связывается с Пушкинской эпохой, иначе говоря – с культурным Возрождением («наш Золотой век»), а фигуру Пушкина нередко интерпретируют как первую (и, кажется, единственную) ренессансную личность в России. Второй всплеск отечественного Ренессанса, согласно известной концепции Н.А. Бердяева, приходится на конец XIX – начало XX столетия.
Содержание и подтекст многих стихотворений в книге свидетельствует о том, что автор отдаёт приоритет ценностям иудео-христианской культуры и римской античности. Д. Сегал об этом подробно пишет. Тогда что можно предположить? Видимо, натуре Е.К. экзистенциально ближе «посредничество» именно с такими аксиологическими областями. Поэтому эпохой, когда в духовном пространстве доминировали индивидуалистические ценности, он как медиатор, вероятно, меньше пленён. И его выбор отзывается в произведениях уходом от субъектности, какую не могли не культивировать протагонисты русской поэзии первой четверти XX в. Некоторых из них перечисляет Д. Сегал.
Но дух прокладывает путь. Наверное, автоконстатация эта пригодна быть эпиграфом ко всему творчеству Евгения Кольчужкина. Не забудем: в русском языковом сознании путь – едва ли не самый главный концепт, а бездорожье – почти национально-государственная эмблема. Однако именно дух оказывается посредником между двумя сферами: Realia и Moralia.
Борис Пойзнер
Август – октябрь 2011, Томск
